возвращение безвечного

+++

 нужно было уезжать. лучше всегда уезжать. не быть на месте — это уже почти не быть, а не быть — это многое. бытие — единое. небытие — многое. нужно было уезжать, и было много вещей. уже невозможно путешествовать. порочно быть туристом. не быть — это быть беженцем и эмигрантом. быть везде, где угодно, быть без границы, отрицать границу и идею государства — не быть членом общества.

было много вещей. и в основном книги. книги мешали уехать. разве можно оставить ту или эту, а эту? эту оставить нельзя. надо брать. 

я разбирал книги, смотрел на них и вспоминал. вспоминал, что я о них знаю, откуда они?

что-то я не мог не взять с собой. что-то приходилось оставлять, даже не зная, прочту ли когда-то. что-то было не распечатано, а что-то только надчитано. где-то внутри, в некоторых книгах, между страниц лежали открытки, обрывки бумаги, заметки. что-то и видеть не очень хотелось, но помнилось, что оно внутри. пусть лежит до истления.

есть несколько книг, среди многих, которые я отложил отдельно. мне показалось, что это необходимо. все эти книги были чужие. это те книги, что взяты давно, но я их так и не вернул.

прошло уже много лет. каждая книга лежала на полке и всегда напоминала о том, что она невозвращенная, что за ней есть нечто неловкое, стыдное, сокрытое.

невозвращенная книга — разрыв связи или неустановившаяся связь. если дал почитать в кредит. в кредит, что станете любовниками или друзьями, и книга вернется или будет жить рядом.

невозвращенная книга — это утраченные отношения и, может быть, что-то ещё. я посмотрел на эти пять отложенных книг. пять книг, которые я не вернул. прошло так много лет, мне нужно уезжать. я возьму с собой некоторые книги, большинство оставлю тут, быть может однажды я увижу их вновь, но прежде чем уехать, я верну пять книг. верну их лично. не знаю зачем. некоторые контакты остались.

+++

я взял первую книгу из тех, что решился вернуть. так сложно вернуть книгу, которую не вернул, когда это было актуально. эту книгу я взял почитать у подруги. «метеоры» мишеля турнье. этот роман я прочитал. это хорошая книга. я хотел, чтобы она была у меня. с дианой мы часто виделись, и в целом было не важно, где стоит книга. раньше диана могла забрать её в любую минуту. но книга стояла у меня. тем лучше.

но как неудачно. первая же книга. и я, столь полный решимости действительно куда-то поехать. выйти. вступить в коммуникацию. переступить через что-то. пройти сквозь густую вату паранойи. и первая же книга — провал.

диана уехала куда-то в европу. очень давно. её и не найти. не достать. не услышать. её как будто нет. больше не существует. и даже надежды и шанса услышать, найти и увидеть нет. и нет вестей от неё. так давно. пожалуй, очень давно.

я открыл «метеоров», и рваными отрывками на экране памяти проступали образы двух братьев близнецов, героев этого романа.

чего там только не было. но в особенности их язык. особый тактильный язык, на котором они говорили друг с другом, будучи маленькими, лежа в кровати. что за странный загадочный язык двух близнецов это был? вряд ли я когда-нибудь перечитаю этот текст. и вряд ли вспомню детали.

что до дианы, то, как бы я того ни хотел, концы канули в воду. и уезжаю я совсем не в те края, даже не в ту же сторону света, где о ней была последняя весть.

я ещё полистал книгу. ну как же так? открыл на первой странице. и тут мне и явилась истина. и решение. эта книга была из библиотеки, на ней были все знаки и данные и вот этот бумажный карман для карточки. я так давно не был в библиотеке. сходить туда?

но книга записана на ее имя, имя дианы. на её документы. а на сколько лет просрочена книга? когда диана брала ее в библиотеке? она дала мне её, когда уже книга была просрочена? она помнила об этом, когда давала мне книгу? а может, я посмеялся тогда. сказал, что к чёрту эту библиотеку, чем подтолкнул диану к преступлению? я так хотел эту книгу?

писали ли диане из библиотеки? у нее наверное давно сменился номер и даже паспорт. прописка? прописана ли диана всё в той же квартире, где жила в те времена? принадлежит ли та квартира ее семье до сих пор? присылали ли ей из библиотеки письма? посылали ли книжных коллекторов? существуют ли книжные коллекторы? а агенты? книжные детективы? существует ли такая схема, что человек, чью книгу не хотят отдавать, нанимает детектива, который уже сам, в своем агентстве, привлекает человека, например, девушку, которая внедряется в доверие к парню, не возвращающему книгу, и, под предлогом страсти, эта девушка, уже оказавшись у парня дома, литературной беседой, флиртом (как далеко она готова пойти?) выманивает эту книгу себе. просит дать почитать или, после секса, тайком кладет книгу в свою сумку и уходит до того, как парень просыпается? бывает ли такое? наверное, нет.

я не знал, примут ли книгу в библиотеке, существует ли ещё эта библиотека? может, мне придётся заплатить? интересно, какой штраф может быть за книгу, просроченную больше чем на десятилетие? меня тревожили и волновали эти мысли.

зачем сейчас ходят в библиотеку? за редкими книгами? кто эти люди?

когда я последний раз был в библиотеке, у меня был урок. я встречался там с репетиторкой французского, всего один раз. я почувствовал, что не смогу выучить язык, но мне нравилось, как читала репетиторка. меня влёк её голос, когда она читала по-французски, и эта библиотека. всё было так невинно и абсурдно. она читала мне детские предложения, а я слушал её и разглядывал её лицо, ноги, полки с книгами и настольные лампы. урок длился минут сорок пять, но очень быстро я попросил её почитать мне. просто почитать. я плохой ученик. она читала мне селина, и было смешно, как её рот, небольшой рот с узкими губами, чётко выговаривает слова селина. было мило. и тревожно.

нужно подкинуть книгу. просто оставить её в библиотеке. если та открыта, работает, существует.

я вышел на улицу. и было в воздухе немного торжественного и родного, что чувствуешь, когда приезжаешь домой после долгого отсутствия и знаешь, что скоро уедешь. но были и мрачные чувства, смывающие след восторга. взлёт и падение. попуск и взвизг. свет сквозь листву и пыль дорожных работ. угол и двор, дорога, тропинки. изгиб, тайный ход. поворот.

я и сам бывал в этой библиотеке, брал книги. помню, что брал там хайдеггера «бытие и время», тоже просрочил, но всё же вернул, тогда не осилил.

библиотека была открыта, но внутри всё выглядело так же, как если бы она была закрыта. пусто, не ярко. как они выживают? я подошел к регистратуре. регистратура? так это назвать? прилавок? окно? пожилую женщину сначала было незаметно. и так глупо, странно показалось мне подкидывать книгу, скрытно оставить где-то на полке, что-то глупое и пустое видилось мне в этом. я положил книгу перед женщиной и сказал, что хочу вернуть. женщина спросила у меня читательский билет. я объяснил ей всё. рассказал про диану. женщина взяла у меня книгу и поблагодарила. больше она ничего не сказала. ни штрафов, ни вопросов, ни коллекторов. и даже, наверное, нет тут подвала, куда могли затащить меня и пытать, узнав моё имя и сверив со своей картотекой. вдруг что-то скрываю и я, вдруг я и сам, не помня того, держу у себя их книги. нет, я бы запомнил. наверное, есть тут подвал. но вряд ли там все так, как я описал. невиннее. быть может, невиннее мир, невиннее, чем я. 

+++

и ещё про библиотеки, ты говоришь, что они не умерли, но сам не ходишь туда, ты говоришь, что церковь не умерла, но не ходишь туда. не умерли книги и вера, умирают институции, а некоторые, в предчувствии смерти, пищат, как скоты, измазавшись властью, как калом.

+++

выйдя из библиотеки, я подумал про диану, подумал про какую-то загадочную структуру, которая сложилась с этим возвращением книги. я вернул за диану книгу много лет спустя. как будто незначительная ситуация, но я чувствую, как веет психозом, каким-то напряжением знаков. я подумал про диану. как она? что с ней? где она? жива ли она? отчего бы не спросить и это. такие времена. как и все. все времена такие. такие, то есть смертельные, и есть те, существуют те, что во времени. времена — это смерти, которые мы носим на себе.

прочитала ли диана «метеоров»? что показалось ей привлекательным в этой лихой судьбодробительной драме о двух близнецах? отметила ли она особый язык, близнецовую связь? ну, наверное, да. роман же отчасти об этом.

я думаю о тех близнецах и совсем не помню событий, помню лишь краски этих событий, то, как стремительно я несся по тексту и чувствовал что-то запретное.

я думаю о близнецах и думаю о своих дочерях, близнецах. я слышу их язык. маленький инопланетный язычок среди массивов национальных языков. они цокают, укают, пищат, расширяя вокабуляр, мы точно не используем такие звуки. в нашем языке. где-то используют. звук — знак — звук — знак.

близнецы устанавливают сложный контакт друг с другом, они могут нарушать границы субъективности друг друга.

«может, это не более чем выдумка мистиков», — может, так сказала бы диана.

зачем я говорю за неё?

+++

рядом с библиотекой я остановился. сел на лавку в сквере. было утро. то утро, которое, быть может, бывает чаще в детстве или литературе. яркое утро, взвинчивающее. наваждающее. ты уезжаешь, скоро тебе уезжать. куда? зачем? не так уж и много времени до отъезда. а что ещё делать? кажется, я уже сделал всё. ждём поезд. ну а эти несколько книг? сколько? уже четыре осталось. так это ничто. ну почти ничто. вначале казалось, что пять. это так много. я открыл сумку, куда и сложил все эти книги, прежде чем выйти из дома. перебрал их. вот эта. попробую эту.

эта тоже, казалось, рядом. я всё ещё был в границах своего района.

у меня в школе был друг — игорь, мы с ним много играли, а позже и много еще что.  творили. но кончилась школа, и спустя пару лет мы стали встречаться так редко, как только возможно. уже я не видел его, может быть, пять, шесть лет?

книга — «коллекционер» джона фаулза. я брал её у него, когда мы учились в школе. в последнем классе, наверное. не поздно, спросите вы, читать такое в одиннадцатом классе? не знаю. а откуда она появилась у него? неизвестно. не то чтобы он очень много читал. наверное, он и не помнит о ней, а разве помнит диана о «метеорах»? я помню наш с ним разговор. да, так всё и было.

— ладно, возьми, почитай, но это мамина книга, верни ей.

мамина, точно.

— верни обязательно!

он и не спросил у нее. мы были одни у него в гостях. и я увидел её на полке. коллекционер. а можно взять почитать. она мамина. я прочитал.

так. а как же найти его? где он теперь живёт? а вдруг и он этот город покинул. вполне может быть. я бы уехал. и на его месте тоже. куда же податься. вот раньше он жил совсем рядом. ещё пару домов и во двор. и вот — его дом. но не сидеть же под лавкой. то есть на лавке. под старым каштаном. и ждать, когда выйдет или войдёт. случайно, может, приехал навестить мать, именно в этот момент, когда я присел возле его подъезда. да ну. это абсурд и нелепость. а может быть, матери, матери книгу вернуть. вряд ли она сменила место жительства. она там давно. как и вся их семья. зайти к ней. я ведь и у подъезда. не сидеть же мне здесь, под старым каштаном, красивым каштаном.

и тот же домофон, но новая краска в подъезде. закрашены граффити и исчезли следы ночных заседаний. лифт не работал, но было и не так высоко.

как сильно тогда меня захватил «коллекционер». эту книгу я помню не сильно лучше чем «метеоры», хотя, может, и лучше. но, наверное, тут опять же важнее аффект. а я помню, что я был заворожен. это чудовищная история торжества власти и насилия. история мужчины, похитившего женщину и заперевшего её в подвал на десятилетия. десятилетия? я не помню. я помню, как возбуждающе жутка эта история, и как порочно ты ощущаешь себя, ожидая её продолжения.

я поднялся на третий этаж. говорил же — не высоко. вот она дверь. звонок. коврик. позвонить? ну я уже тут. я не видел игоря сколько? я сказал, что пять лет. ну пусть так. пусть пять.

звоню.

тихо. звонок не работает. нажимаю кнопку ещё раз. тихо. постучать. как то пугающе стучать в наши дни. наши. хм. постучать?..

я стою у входной двери. зелёный подъезд. лампа над лифтом светом дрожит. зелёный. спустя минуту я слышу как щелкает замок. открывается дверь.

— илья? — спрашивает меня женщина.

не сразу я узнаю в ней маму игоря. она изменилась временем. по ней прошлось временем. по её рукам, лицу, волосам. но я быстро узнаю её. здороваюсь.

— а игорь дома? — спрашиваю детским, как будто тем самым, давним.
— нет. игорь погиб на войне. ты заходи.

+++

сидели на кухне. на холодильнике стояла рамка с фотографией игоря с оружием в руках. в остальном всё по старому.

— как так-то? — спрашиваю.
— год назад.
— а как он попал туда? на войну.
— ну а как? сам. не смог больше. а ты чего? думаешь?

я промолчал.

— я вам книгу принёс. брал у игоря почитать.
— это моя, а игорь говорил, что отдал какой-то девочке.
— вот как? ну вот она.
— спасибо. я грустила, что игорь отдал её и не спросил. хорошая книга.
— вам как-то помочь?
— заходи ещё. ты где живешь? тут, рядом?

выхожу на улицу. удивительно. игорь умер. на войне. иду, наверно, немного утрированно неспешно. зачарованно. вспоминаю песню группы deadушки:

«ты так легка, ты можешь взлететь,
но он не позволит, он хочет смотреть.
коллекционер, он хочет смотреть,
как твоя жизнь превращается в смерть». 

+++

уже у метро. до него от дома игоря минут пятнадцать. я остановился. осталось три книги. хотелось уже уехать. ну я и уезжаю, уже совсем скоро. только отдам книги. и всё. всё собрано. все дела сделаны. не от того ли я впал в эту прелесть? что за нелепая затея — вернуть эти книги. зачем?

сначала я сел в вагон метро и только потом заглянул в сумку. три книги. куда ехать? где мне искать этих людей. я вытащил «историю исламской философии» анри корбена. поехать в университет? было время обеда. когда, как не сейчас? если профессор гранов сегодня и будет в университете, то после обеда.

несколько станций метро. что я помню о книге. я помню так много имён. и, конечно, что у аллаха самые лучшие имена. а что ещё? цифры, даты, движения. некий поток. метро шум. окна, за которыми кабели. летят. летят. летят. страницы истории. песчаной бурей. пассионарным взрывом. культурной революцией.

и этот поток летит, и вдруг я переворачиваю страницу и на следующей обнаруживаю не следующую, а намного более позднюю страницу. пропуск страниц в сто. а сто страниц спустя — продолжение с того места, где оборвалось. в этом есть что-то революционное. какой-то временной слом. или наоборот. спойлер. указание на то, что всё уже записано. у аллаха самые лучшие имена. играйте спектакль, глиняные куклы. играйте так, чтобы сыграть самым совершенным образом, и тогда вас возьмут. тогда вам откроют. новую землю и новое небо.

на выходе из метро мне становится страшно. а куда я уезжаю, зачем? а что будет тут? а что будет с людьми? а с книгами? а с животными? а с нашими воспоминаниями? с нашими мыслями? с нашими нищими душами?

в университете я пристроился за каким-то студентом и прошёл через турникет. в здании было спокойно. обед уже закончился, конечно, пока я ехал. занятия шли. и только странные проходимцы вроде меня иногда попадались в коридорах. я подошёл к стенду с расписанием. нашёл фамилию — гранов. аудитория. курс. предмет.

поднялся по лестнице. завернул. спустился на пролёт. вот. вверх-вниз. потом опять поднялся. повернул. одна дверь. направо-налево. ещё дверь. я постучался, но, как принято в университете, не дожидаясь ответа, вошёл и, немного опустив голову, прошёл в конец аудитории.

профессор гранов посмотрел на меня, но недолго. я почувствовал, как он посмотрел на меня, и почувствовал, что это было недолго. да что ему я? он продолжил читать лекцию.

он рассказывал про «ориентализм2 саида. я помню, как он рассказывал про саида и нам. я сел в конце аудитории и, частично слушая гранова, вспоминал. иногда он смотрел на меня, но это никак не сказывалось на его речи.

я вспоминал, как во время учёбы был захвачен мыслью гранова, как мы часто общались всё занятие, чуть ли не один на один, оставляя далеко в начале дискуссии других слушателей, не столь взбудораженных и наглых.

иногда мы с другими студентами собирались у гранова дома. вечерние семинары, где он выходил далеко за пределы университетского дискурса, хотя не то чтобы и в университете он читал свои лекции, ощущая какие-то границы.

теперь, кажется, что его границами были его желания, желания власти и самоуничтожения.

власть невыносима. конечно, власть не является тем, что захватывают, власть — это то, что захватывает, и, будучи захваченным желанием власти, профессор гранов делал всё, чтобы удовлетворять её. власть невыносима, и тот, кто её носит, стремится уничтожить себя, так как, только не существуя возможно вынести невыносимое. бог может поднять тот проклятый камень, именно потому, что он не существует. не камень, камень существует. не существует — бог.

власть вступает в противоборство с тем, кто, неся её, пытается уничтожить себя, влияя на него и управляя им, власть перенаправляет его саморазрушение на разрушение подчиненных, тех, на кого распространяется власть.

власть профессора гранова была символической, не то чтобы он мог «реально» что-то предпринять, однако внутри речи он мог легко построить конструкцию, ставящую тебя в положение обязанного следовать тому, чему следовать ты никогда и не думал.

быть должным без долга, служить без господина, верить без надежды на те виньетки, которые в религии прельщают только проходимцев веры.

быть или, точнее, стремиться не быть ради ничего, так понимал веру гранов. или так я понимал его слова, будучи юным и слишком увлеченным своими мыслями, додумывая всё за других, не слушая другого, только прыгая и отталкиваясь от самой верхушки слов другого.

допридумывать всё самому. а откуда это своё? только из более ранней глупости. из прежних картин мира. 

+++

но и потом, потом, к концу моего обучения в университете, началась какая-то глупость. профессор гранов любил, или стал любить, или это стало заметнее, он выпивал, вроде не много, но как-то грязно. какие-то женщины, студентки. какая-то моя растерянность. борьба за власть. творческое несогласие и политическая вражда.

на последней лекции, на которой я был, профессор гранов выгнал меня из аудитории, и больше я не возвращался. как и не вернул книгу анри корбена «история исламской философии», поразительно изданную так, что блоки страниц нарушают законы времени. или они ничего не нарушают? весь текст книги уже есть. все страницы написаны. мир снят со всех сторон. играй. играй. но играй так, чтобы положить всему этому конец. театр жестокости должен положить конец театру реальности. если не убить двойника, он убьет тебя. и только сырые, недоделанные, слабые, голодные, как несовершенные будут бессмертными. но бессмертие — это проклятье.

вечной жизни достоин голодный, чтобы вечно испытывать голод. пусть вечно живёт тот, кому оторвало ноги, но не тот, кто нежится в мыслях.

пусть мысль ведёт к смерти. бессмертие для тел, то есть трупов. тела и есть бессмертные трупы, но смерть для того, кто несёт этот труп.

попробуй убей.

труп.

с чем-то из этого был не согласен профессор гранов, а с чем-то я. но чьи это идеи? разве это идеи? это кляксы, замазки, затычки для мысленных пустот, которыми полна моя голова.

основание где угодно.

безначалье, беспочвенность, страсть.

+++

лекция кончилась, но профессор гранов не спешил уходить. кто-то из студентов стоял возле его стола и что-то спрашивал.

— молодой человек, сформулируйте вопрос. если вы не можете сформулировать вопрос, значит вы не поняли ничего, а если вы не поняли ничего, то мне нужно читать вам лекцию заново, а не пытаться сейчас, в перерыве, складывать всё в секундный ответ. нет замещения одной мысли другой, более краткой. это — другая мысль, часто лукавая и манипулятивная. краткость сестра таланта, но это злая сестра — отравительница, инцестуальная грёза, страшная заноза автора.

я услышал эти слова гранова и улыбнулся. кажется, что-то подобное он говорил и мне. есть пафос никогда не повторяться. говорят, делёз никогда не повторялся, и его лекции всегда были продолжением или смещением, но не повторением. но даже если ты говоришь о разном, есть повторения, и они либидинальны — это речь господина, это острые фразочки, сажающие на крючок. мысли, создающие иллюзию понимания, но никогда не ясные в их раскрытии. различие и повторение. 

я посмотрел на гранова, он не смотрел на меня. мы не виделись много лет. семь? десять? может, он и меняется, но не меняется пустая неизменность перед ним. пустота глаз тех, перед кем он говорит, от чего чернеют его слова и синеют губы. нужен ли нам собеседник? паства является отражением пастуха?

для философии нужны друзья, писали делёз и гваттари в книге «что такое философия?», хотя, говорят, гваттари её не писал, так как был уже мёртв.

только мёртвым он и смог её написать.

студенты разошлись. я подошёл совсем близко к столу гранова. он молчал, смотрел в монитор своего компьютера, помолчал и я.

— илья, вы опять что-то придумали?

гранов сказал это так, как будто наша последняя встреча, та самая, когда он меня выгнал, была на прошлой неделе, а не десять лет назад.

— я принёс вам книгу.

я достал книгу и положил на его стол. он посмотрел на неё пролистал. усмехнулся.

— удивительное издание.

он это сказал, потом положил книгу на верх стопки с другими книгами, которых на столе было не мало. потом он стал снова смотреть в экран.

я ещё постоял молча рядом с ним.

мне казалось, что мы о чём-то поговорим. и было неловко смотреть на часы, хотя времени оставалось немного. нужно было отдать ещё две книги. и уезжать. уезжать нужно было очень скоро. как можно скорее. хотя немного можно было и подождать.

— нет ничего хуже, чем предательство мысли, — вместо прощания сказал гранов.

я вышел из аудитории, не помню, пожали ли мы руки?

не помню. пожали ли мы руки?

+++

возле университета было много людей, мне подумалось даже, что какой-то митинг или что-то подобное. какой митинг? — подумал я. бред. конечно, никакого митинга не было, хотя наверняка кто-то из студентов был против. против чего? против всего.

что-то поесть? надо ли мне что-то поесть? было скорее к вечеру. я открыл сумку. две книги. я взял одну и посмотрел на неё.

как же мне найти льва? со львом глинским я тоже не общался уже очень долго. и не хотел. наверное, и он не хотел. я остановился. зачем я возвращаю эти книги?

могут ли в таких скромных и странных сюжетах скрываться события, какие-то крепкие, разрывающие язык события. или эта авантюра, какая-то прелесть, истощение мысли и силы духа? что я делаю? я не могу уехать? не могу действительно уехать и хожу по фантазмам юности, всё ещё мечтая о том, чтобы быть взвинченным и спесивым, но в родном и знакомом, близком и понятном. в образах прошлого, о которых я пишу, от настоящего, внетекстового, почти ничего.

как мне найти льва?

я посмотрел ещё раз на книгу, которую должен был ему вернуть.

если я пойду туда, где часто бывал лев раньше, в какой-то бар или клуб, и встречу его там, это будет неправда, это будет почти невозможно. вздор, костыль. протез. так не бывает, и, если случится, мне придётся сказать: да, и я не существую. но я существую, хотя и хотел бы — не существовать.

а если, вот прямо сейчас, я встречу льва, случайно, такое бывает? не там, где он мог бы быть, а тут, где нет никого, и с чего бы нам встретиться тут?

его тут нет. мы не столкнемся лбами, я не увижу издалека его походку, и даже не перепутаю с прохожим, хотя сейчас я так хочу увидеть его, но не хотел же? я так хочу увидеть его, что начинаю видеть его в прохожих. куда же пойти, как найти льва?

я знаю, что это нетрудно. всего несколько групп, несколько чатов. пять минут в интернете, и я найду. и что? напишу ему? лев, ты где? так напишу? забери книгу?

что за книга-то? «голый завтрак», уильям берроуз. смех.

а почему не «в дороге»?

почему не «в дороге»?

не знаю.

я уезжаю.

наверное, не найти мне льва. и нет во мне той психотерапевтической нотки, проклятье ей, ей, милой славной психотерапии, нет во мне той нотки, что сказала бы мне, что мой опыт, опыт возвращения книг, связан с закрытием старых гештальтов и проигрышем травм прошлого. мне не нужно пересилить себя, чтобы найти льва, мне не причинит страдания стыд, который я буду испытывать за то, что виноват в нашем прекращении общения он. или я?

все виноваты.

всегда виноваты — все.

нет. не так.

все виновны!

но виноваты не все. и судить не нам. и не тут. а вдруг не будут? вдруг там нас не будут судить? не волнуйся.

я позвонил своему другу, который работал в кофейне и всё ещё общался со львом, по крайней мере они посещали частенько одно и то же. я позвонил, он был в кофейне. мы с михаилом виделись часто, и он знал, что я уезжаю. буквально мы виделись с ним вчера. уже почти попрощались. попрощались. и всё было сказано. и то, кто не прав, и в чём, и ещё ничего. не было сказано то, что не скажется и сегодня. а что сказать другу, когда уезжаешь? до скорой встречи? это? люблю тебя? это? приезжай в гости?

миша работал в кафе. я заехал к нему. оставил берроуза. он обещал передать его льву. ничего не спросил. мы немного поговорили про берроуза. но я быстро перешёл с него на пола боулза, через их марокканское созвучие. сейчас боулз был мне ближе. и он был со мной, той книгой, которую не надо было никому возвращать, просто читать.

«без остановки», пол боулз. вот почему не «в дороге».

я думаю о миражной прозе боулза. пейзаж и письмо. боулз пишет так, что в его тексте возникаю миражи событий, но они, как и миражи в пустыне, не состоят из чего-то твёрдого, они не написаны буквами, они возникают от того испарения, что исходит от букв. смыслом, событием впечатываются в чтеца. их там нет. но они там есть. те сюжетные куски, которые исключает боулз, но творит исключением. они есть. творит прямо в тебе. как и смерть. это я называю миражным письмом боулза. смерть это то, что творит в тебе.

я выпил кофе, которое мне сделал миша, и уехал. мы обнялись, простились, как будто бы лишний раз. ведь простились вчера.

книгу он передаст. рано или поздно.

помнит ли о ней лев?

я уверен, что он не хочет меня видеть, так же, как и я его.

+++

последняя книга. ну а что я её так приберёг? к чему? к этому вечеру? я вышел из кафе. в городе темнело от уличного освещения. кафе было в центре. я прошёлся. никуда не спешил. мой город. такая бредовая мысль. но что-то в ней было. да нет, это не мысль, поток чувств, образов. какая-то жизнь, прожитая и на этих улицах. в бреду, в веселье, в делах, в страдании, в горе и радости. ну отчего этой жизни не быть? всё было. всё записано. снято.

я не стал вытаскивать последнюю книгу из сумки. и так известно, что там. я написал райке такое сообщение. «райка, привет, я уезжаю сегодня, хотел вернуть кьеркегора».

ответа не было минут двадцать. я прошел ещё, прямо по улице. посмотрел на витрины магазинов и входы в бары, у дверей стояли люди с напитками, курили. проехала пара полицейских машин. где-то играли музыку, кто-то пьяный и бездомный кутался в бессмертие своего несчастья.

«привет, у меня будет окно с девяти до десяти, приезжай». дальше в сообщении была геоточка, я не буду копировать ссылку сюда.

до девяти был ещё час, а до точки, где была райка, было идти ещё двадцать минут. пойду медленно и петляя, решил я. как раньше, в юности. я очень любил петлять по центру. никуда не идя.

с райкой мы расстались давно. и даже не очень красиво.

хотя и виделись после, даже не раз.

эта книга — «повторение» сёрена кьеркегора. на самом деле, это я подарил её райке. вроде она даже её не читала. тогда. когда мы жили вместе. книга стояла. на полке. но была её. я ей её подарил. я сам читал эту книгу. несколько раз. мне нравится эта книга, мне нравится читать её, возвращаясь куда-то. в мыслях или в телах. эта книга о том, что повторение невозможно, точнее, даже не совсем так, здесь может уместно вновь вспомнить делёза? повторение невозможно как повторение того же самого, но очень даже возможно повторение самого различия. примерно об этом «повторение» кьеркегора, но, может, я всё и напутал. я плохой читатель. я говорю, читал несколько раз. а что я помню? только свои фантазмы, прицепленные к чужим именам.

на самом деле к этому моменту мы с райкой не виделись давно. мы не общались. я вспоминал о ней, думаю, и она. мы были вместе немало.

но столько всего прошло после. столько жизней и миров, что тот мир с райкой, область его жизни в моей памяти — скорее уже не драма, секущая кнутом по страстной душе, а ласковая грёза истории, пусть и мрачная в чём-то. это скорее как детство, как что-то о родственниках, двоюродной сестре, тёте из другого города, как малыш с детской площадки, с котором играли в детстве, может быть, каждый день. и как его звали? помню лишь шапку. нелепую шапку, которую он постоянно снимал. а я снимал свою, повторяя за ним.

волнуюсь ли я перед встречей с райкой? пожалуй, волнуюсь. но в этом волнении, кажется, нет крови.

+++

я подошёл к дому. подошёл к двери. позвонил. райка открыла. я её не узнал. потом быстро узнал.

— заходи.

я зашёл.

мы были в красивой квартире, там было несколько комнат. было неясно, кто тут живёт,  живут ли, и сколько?

мы прошли по коридору до самой последней двери. вошли. был приятный свет. достаточно пусто.

когда райка закрыла за нами дверь, я расстегнул молнию рюкзака и достал кьеркегора.

— вот.
— спасибо, но это твоя книга.
— я тебе подарил.
— я не забрала, я же сама собиралась, помнишь?
— подумал, что забыла.
— ты уезжаешь?
— да. а ты? какие у тебя планы?
— планы, вообще? не знаю. пока здесь. много работы.

так захотелось рассказать что-то про себя, какую-то залихватскую историю или вывалить все последние мысли невероятной ризомой.

но мы молчали. сидели достаточно далеко друг от друга. но казалось, что чувствовали друг друга. трупная память тел, которые в своём бессмертии не забывают ничего. я вспомнил какой-то наш секс. может, она тоже. мы просто молчали. я вспомнил ещё пару сцен, что-то до щемления нелепое. наверное, и она тоже. вспомнила что-то. а может, она вообще думала не об этом. не знаю о чём.

— я рада, что ты зашёл.
— и я.
— ты сегодня уезжаешь?
— завтра. завтра утром.
— писал, что сегодня. а сейчас чего?
— не знаю. пройдусь немного.
— хорошо. рада, что ты зашёл.
— увидимся.
— хорошей дороги.

 мы постояли в дверях.

внизу кто-то поднимался по лестнице.

 — я пошёл.
— пока.
— прочти книгу.
— оставь её себе. я не буду её читать. мне не нужна. подожди.

райка быстро прошла по коридору обратно к своей комнате, потом вернулась и протянула мне обратно «повторение».

как-то неловко я взял её. это хорошая книга. я взял её и пожалел, что не убежал, пока райка ходила за книгой.

— пока, — сказала она.
— пока, — сказал я.

я спускался по лестнице и прошёл мимо человека, чьи шаги были слышны там, внизу, когда я только собирался выходить от райки. мужчина прошёл мимо меня, молча, устало, грузно. я немного отшатнулся от него на лестнице, сам не знаю почему. он не был агрессивен, шёл ровно. я спустился вниз, и мне показалось, что я слышу, как открывается и закрывается дверь той же квартиры, из которой я вышел.

наверное, показалось. 

+++

кьеркегора, которого не взяла райка, я оставил дома, как и сотни других книг. я уехал и взял с собой совсем чуть-чуть. пару десятков томов. зачем человеку в дороге что-то ещё, кроме книг? ну зачем-то, наверное, нужно.

 я ехал в поезде, ехать мне было ещё очень долго, и даже не только на поезде. я ехал и вспоминал вчерашний день. меня приятно удивила та нелепая затея, которая мне пришла в голову. вернуть те книги. наверное, ничего бы не изменилось, если бы я это не сделал.

как жить в мире, не оставляя следа, если в нём записано всё? зачем записывать то, чего не было?  

---

Фото: Настя Обломова.